А хата моя с краю...

— А хата моя с краю… И жизнь была окаянная… — мысли у Степы медленно расползались по стенам картонной коробки. Глаза медленно закрывались и он понимал. Теперь он все понимал. Но только поздно все это, слишком поздно было махать большими кулаками с грязными обгрызенными ногтями… Поздно было за что-то бороться. Спасала только эта большая картонная коробка, ставшая ему домом полгода назад. Он натаскал в нее тряпья и спокойно жил своей никудышной жизнью. Пропитая за бутылку рублевого чернила, отданная за бычок дешевой сигареты, она была не просто нищенской. Это было некое существование, самое дно жизни, дно грязного колодца для отходов, где Степа оказался случайно. И теперь тихо умирал в своем бумажном дворце на куче грязного тряпья. Умирал третий день. Предсмертная агония казалась бесконечной. Уже не было сил двигаться, но организм упорно цеплялся за тоненькие посекшиеся волоски жизни, требовал глоточек жидкости. Нет, не горького чернила, а простой чистой воды, но никого не было рядом, чтобы подать даже грязный стакан, наполненный живительной влагой. Губы потрескались и высохли так, что было жутко больно, но тогда болело все. И не только тело.
Скрюченный и до смерти избитый жизнью лежал он и думал о мгновенно пролетевшей жизни, об упущенных шансах, о голодном босом детстве, о разгульной пьяной жизни, о своей бесприданнице-душе, которая, казалось, только теперь, перед самой смертью, проснулась ото сна, пробудилась от бесконечного пьянства и заставляла мучиться, вырываясь из бренного грязного тела умирающего бомжа…